Фото обои

«Чистилище»—фильм Александра Невзорова о начале первой чеченской войны.

Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: «Разрушайте, разрушайте, до основания его.» Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень! Псалтырь, псалом 136.

В ролях: Дмитрий Нагиев, Виктор Степанов, Иван Ганжа, Сергей Титивин, Вячеслав Бурлачко, Анатолий Фёдоров, Александр Баранов, Владимир Рымига, Евгений Раков, Роман Жилкин, Ирина Весёлина, Виктория Матвеева

  • Автор сценария – Александр Невзоров
  • Режиссер - Михаил Ермолов
  • Оператор–постановщик – Виктор Михальченко
  • Художник–постановщик – Юрий Пашигорев
  • Композитор – Андрей Щепелев
  • Продюсер - Александр Невзоров

Те, кто любит войну, будут любить ее еще больше, а те, кто ее ненавидел, будут ненавидеть сильнее.

Последних, слава Богу, девяносто девять процентов…

Чистилище

январь 1998

Время и место действия точно обозначены титром в самом начале фильма: Грозный, 4 января 1995 года. В городе, уже практически стертом с лица земли, идут бои за руины городской больницы. Бригадой федералов командует полковник Суворов, подразделением чеченцев - бывший хирург этой самой больницы Исрапилов. Чеченцы наступают, дела федералов плохи, но благодаря российскому танкисту, пошедшему на верную смерть, в конце концов удается отвоевать корпуса больницы обратно. Однако финальный титр сообщает, что впоследствии больница вновь переходит в руки противника.

Отзывы о фильме

© Алексей Медведев, «Premiere», № 1

Фильм «Чистилище» - это кинодебют Александра Невзорова, но его обращение к игровому кино не удивило ни поклонников, ни противников этого скандально известного журналиста. Еще в пору передачи «600 секунд» чувствовалось, что Невзорову тесно в рамках телевидения: его непомерное честолюбие, подкрепленное, впрочем, немалым талантом, искало выхода в более масштабных проектах. Так и был снят фильм «Чистилище», который, очевидно, не станет последним в карьере Невзорова-режиссера. Многое в этом фильме предсказуемо: острая, провокационная тема, балансирование на грани документальности, жесткий натурализм (одна из кульминационных сцен фильма - «похороны»российских солдат, останки которых растираются в кашу танком, чтобы не оставлять врагу на поругание) и некоторая наивность режиссерских ходов (например, актеры славянской внешности, играющие чеченских боевиков и литовских снайперш). Непредсказуемым оказалось другое: кинематографический профессионализм высокой пробы, изобретательное визуальное решение фильма (снятого на видео!) и властный и затягивающий ритм, вызывающий ассоциации с классическим «Взводом» Оливера Стоуна.

© Елена Богатырёва, Ростов-на-Дону, № 2

Фильм «Чистилище» - по-настоящему мужской фильм, насквозь пропитан мужским потом, слезами, кровью. Действие этого фильма происходит в недавние дни, о которых многие из нас не помнят и не знают.Режиссёр умело смог донести ярко выраженный эмоциональный настрой героев фильма и позволить восприять весь смысл, заложенный изначально. Две противостоящие стороны, воинственно настроенные друг против друга, идущие зомбированно с чувством миссии, преследующие при этом чужие интересы и слепо веря в своё предназначение. Даже без звука можно понять и прочувствовать всю боль и ужас происходящего, но я предпочту слышать ругань и отборный мат на протяжении всего фильма, выражавший эмоциональное состояние героев. Война всегда порождает грязь, боль, бесчеловечное существование и заставляет приспосабливаться ко всему этому. Очевиден пример такой приспособленности, когда при виде отделённой от туловища головы бойца люди спокойным и уравновешенным голосом размышляют о том, каким образом было это сделано и небрежно отбрасывают голову в сторону, мимолётно узнав человека. Танки, хоронящие солдат под собой, свечи, слёзы, автоматная очередь в память о погибших, глядя на всё это думаешь, что такого нет и быть не может. Роль, сыгранная Дмитрием Нагиевым, по-своему характерна, он - «врач», ступающий по крови, но отворачивающий взгляд в сторону при виде очередной показательной казни, нервно куря при этом, с уставшими от бесмыслицы происходящего глазами.Посмотрев «Чистилище», я хотела поговорить о Нагиеве не характеризуя его как героя, а как об актёре, сыгравшем эту сложную в эмоциональном плане роль. Он смог отобразить чувства, характер, ярость, ненависть, боль, страх, разочарование, пропустив всё через себя и вложив в эту работу часть себя самого, но насколько велика эта часть его самого, судить только господу Богу. Страшно видеть жестокие игры мужчин, нервно кусая при этом губы…

Пресса о фильме

Невзоров обрушил на актёра дом

Александр Невзоров закончил свой фильм «Чистилище».

Процесс работы над ним никаким образом не освещался - проход на съемочную площадку для журналистов был строжайше запрещен. «Чистилище» - это фильм о первых двух часах ввода русских войск в Чечню и бой за больницу, которую с переменным успехом захватывают противостоящие силы. Съемки проходили под Санкт- Петербургом, в Сестрорецке. Условия работы актеров были фактически приближены к боевым. Во-первых, руин вокруг было столько, что можно было подумать, что война шла не в Чечне, а непосредственно в Сестрорецке. А во-вторых, над кинематографистами буквально издевалась погода: фильм начали снимать при температуре -22 градуса, а закончили при +4 - и все это в течение одной зимы. То шел снег, то была слякоть, и все жались к единственной печке, стараясь согреться, - от девушек-реквизиторов до артистов-негров, которые в картине сражаются на чеченской стороне. Когда же съемки были завершены и артисты приступили к озвучиванию картины, на дворе стояло уже лето, довольно жаркое. Кондиционер включать было нельзя, чтобы шум не мешал работе, и температура в студии порой доходила до + 50. Одну из главных ролей - командира чеченского подразделения - сыграл Дмитрий Нагиев.

- Насколько известно, Невзоров утвердил вас на одну из главных ролей без предварительных проб!

- Да, это так. После нашей первой встречи я попросил позвонить мне в любом случае, чтобы узнать, подхожу я или нет. На что он произнес: «Звонить не буду, ты утвержден».

- Это было для вас неожиданно!

- Да, дело в том, что как-то в эфире у меня прошла легкая пародия на Невзорова под названием «Шесть секунд». Поэтому, когда мне позвонили и сказали: «Сейчас вас соединят с Александром Невзоровым», моя первая мысль была о том, что грядут «разборки». Но вместо этого я услышал приглашение сниматься.

- И сразу согласились?

- Нет, думал.

- Почему?

- Многие отговаривали. Нехватка информации порождает слухи, которых о Невзорове ходит достаточно. Говорили и о сложном характере, и о неблагодарности… Но лично я получил большое удовольствие от общения ним, так как у этого человека действительно есть чему поучиться. Он работает на износ.

- А когда вы посмотрели картину, что вы почувствовали!

Несомненно, фильм интересен, но насколько его будет интересно смотреть, я не знаю. Невзоров снял страшно, правдоподобно, как мне показалось.

- К какому жанру вы отнесли бы фильм!

- Трудно сказать. Скорее это боевик-триллер, жестокий по сути. Жестокий не задумкой режиссера, а своей правдой. Актеры, которые в картине не снимались, а только принимали участие в озвучивании, говорили, что впервые в жизни озвучивают документальное кино.

- Каковы были ваши первые впечатления после того, как вы прочли сценарий?

- Я был поражен его кровожадностью и первоначальным финалом. Мой персонаж погибал страшно и жестоко. Но по ходу съемок - может быть, тут есть и моя заслуга - Невзоров решил его не убивать. В финальной сцене на меня обрушивается здание. Зрителям неясно, выживет герой или нет. А я уже получил приглашение на главную роль во втором фильме.

- Значит, продолжение будет!

-Да. Видимо, осенью запустят второй фильм. Но там уже речь пойдет о той грязи подпольных политических битв сегодняшнего дня, в которых участвуют многие герои первого фильма.

- Кто выполнял в картине трюки, вы или каскадеры!

- Мой дублер действительно существовал, но так получилось, что во всех перестрелках, завалах и взрывах я участвовал сам. И, как отметили каскадеры, некоторые трюки исполнял вполне профессионально. Когда снимали финал, где рушится этаж дома, к Невзорову подошли каскадеры и предложили из-за большой опасности вместо дублера использовать манекен. Невзоров согласился, но через какое-то время предложил снять в этой сцене… меня. И когда я понял, что это не шутка, очень разозлился, но поделать ничего не мог. Не стану кривить душой и признаюсь - было страшно.

- А что испытывает артист в подобных ситуациях!

- В момент обвала у меня не было мысли о том, что я могу пострадать как человек. Я думал, как бы не забыть отыграть во все четыре камеры, как бы не оплошать, не зажмуриться, не скукситься.

- В фильме две главные роли, два командира: чеченский и русский. Кто играл вторую роль!

- Русского командира играл Виктор Степанов (помните его Михаилу Ломоносова?). На съемочной площадке мы ни разу не столкнулись, только разговаривали по рации. Хотя по сценарию встречи и предполагались, но по ходу съемок каждый из нас так «натянул одеяло на себя», что появились новые персонажи и не было логической возможности встречи в кадре. Наверное, это к лучшему, поскольку впереди у нас еще второй фильм.

- Дмитрий, вы не жалеете о том, что согласились на эту роль!

- Нет, хотя жду выхода фильма с интересом и опасением.

- А вы не боитесь, что, посмотрев картину, люди станут воспринимать вас уже подругому!

- Не знаю, сыграет ли мне это «в плюс», но и «в минус» сыграть не должно, поскольку мой герой - положительный.

Журнал Кино Парк, Москва 01.10.1997

http://www.m-rnagiev.ru/main.php?id=chistilishe&rid=269

Александр Невзоров показал “Чистилище”, которое страшнее ада.

Можно с уверенностью сказать, что ТАКОГО кино у нас не было. Это картина о ВОЙНЕ, которую Невзоров осмелился показать буднично и правдиво…

- У меня очень удобная и хитрая позиция, - говорит он. - Это действительно тот первый случай, когда я ничего не придумал, а просто все виденное своими глазами запомнил и воссоздал. У меня нет вымышленных героев, а все имена - подлинные. Я не мог допустить никакой фальши. Я требовал и создавал тот мир, который является ВОЙНОЙ. До самых последних его деталей - до запаха, до взрыва реальных боеприпасов - для того, чтобы держать актеров в соответствующем тонусе…

В основе картины лежат реальные события, свидетелем которых стал сам Невзоров. 4 января 1995 года городская больница в Грозном была окружена. Оборону держал полковник Виталий Суворов (радиопозывной - “Сугроб”). В его подчинении четыре разведчика-профессионала и сотня необученных ребят - “обоссавшееся со страху мясо”, как отзывается о них полковник.

Больницу штурмует группа боевиков во главе с Дукузом Исрапиловым, бывшим врачом-хирургом этой больницы. На стороне чеченцев - весь “интернационал”: афганские моджахеды, негры-наемники, снайперши из Литвы… Сам Дукуз ходит с импортной рацией, посредством которой выходит на связь с Суворовым и всячески его “опускает”: “Вы - свиньи! Чему вас учили в советской армии?!.”

Полковник плачет, когда слышит в радиоэфире, как чеченцы расстреливают его солдат - зеленых, неопытных мальчишек…

Чтобы взять назад хирургический корпус, который сдали чеченцам, вперед посылают танк. Его командир Игорь Григоращенко должен принять решение - либо погибнуть от рук врагов, либо - предать своих.

“Что ты тут делаешь? - спрашивает его Дукуз. - Я воюю за свою землю, а ты - ради чего?!”

“Вот все, что приготовило вам Министерство обороны!” - и чеченец бросает на танковую броню пачку свежих этикеток: “Груз 200” - 3 тысячи экземпляров, отпечатанных по заказу МО для 3 тысяч военных грузовиков… Он предлагает Игорю часы “Роллекс” в качестве задатка, чтобы тот перешел на чеченскую сторону: мол, парень, выбор невелик, а армии Ичкерии нужны танкисты. Но тот в ответ открывает огонь - и гибнет страшной смертью. Старшего лейтенанта Игоря Григоращенко чеченцы живьем распяли на кресте. Так, как это было на самом деле, в жизни…

Фильм изобилует жесткими сценами насилия. Снайперши отстреливают солдатам гениталии. Афганцы отрезают пленному голову и отправляют ее выстрелом гранатомета нашим войскам. Дабы этого больше не повторилось, полковник Суворов велит “Коробочке” “закапывать” тела. “Коробочка” - это… танк. Он “хоронит” солдат очень просто - размазывает их по земле… Наши “победят”. Игоря снимут с креста - и полковник скажет: “Это он выиграл бой!” Но через несколько месяцев больница будет сдана - и все повторится сначала.

Смотреть на это спокойно нельзя - фильм приводит зрителя в шоковое состояние. Но Невзорову на критику плевать:

- Меня волнует на самом деле реакция трех-четырех человек, - говорит он. - Это те люди, которые послужили реальными прототипами героев фильма. Я с ними постоянно общаюсь - как бы дружу. Еще волнует меня семья танкиста Игоря Григоращенко. Ее мнение для меня небезразлично…

Самого негативного резонанса, по словам Невзорова, следует ожидать со стороны Вооруженных сил:

- Армией фильм будет воспринят ужасно. Не рядовой армией - не боевыми полковниками, майорами, офицерами и солдатами… А той армией, что ходит по паркетам и перемещает свои тела в черных “мерседесах”.

В фильме солдаты не раз “проходятся” матерщинкой по бездарным действиям командования, а полковник Суворов однажды дает понять, кто затеял всю эту “возню”; “Вот это подарочек от военкоматов и лично Паши Грачева Джохару Дудаеву!!!” - скажет он, когда речь зайдет о молодых солдатах… Кстати, армия отказала Невзорову на съемках в своей поддержке.

- И отказала очень хитро - они мне выставили счет за все, что я просил, и там за каждую стреляную гильзу я должен был заплатить… 5 или 6 тысяч рублей! А мне их нужны миллионы, потому что стреляными гильзами засыпано все в местах ведения боевых действий. Видимо, армия прочла сценарий и осталась недовольна. Поэтому помощь нам оказали внутренние войска. В массовках снимались солдаты, прошедшие через Чечню…

Безусловно, открытием можно считать работу в роли Дукуза Дмитрия Нагиева. Дима - известный в Питере хохмач и радиоведущий. У него комедийная репутация. А в фильме Невзорова он предстает в совершенно ином качестве. “Великий драматический актер!” - так отозвался о нем Невзоров. Специально “под Нагиева” пришлось переписать сценарий, а сам Дмитрий за время съемки выучил… чеченский язык! Полковника Суворова играет известный нам по фильмам “Ермак” и “Михаиле Ломоносов” актер Виктор Степанов.

…Невзоров не рассчитывает на показ картины в кинотеатрах. Его компаньоны уже объявили тендер на покупку телевизионных прав. Скорее всего премьера состоится на одном из российских телеканалов.

Сам Александр Глебович возвращаться в журналистику пока не намерен. Он нашел уже деньги на второй свой фильм:

- О чем будет картина, говорить пока не буду, но не о войне. Вы будете первыми, кто узнает…

Газета “Комсомольская правда” . 22 октября 1997 года.

http://www.m-rnagiev.ru/main.php?id=chistilishe&rid=270

Александр Невзоров: “Только в кино я имею возможность не соврать”

3 октября ровно четыре года назад в Москве горел Белый дом. На следующий день пришло предписание не выпускать “600 секунд” в столичный эфир до отмены чрезвычайного положения, а если это технически невозможно - приостановить выпуск программы . В сетке Петербургского ТВ передача больше не появилась. Александр НЕВЗОРОВ покинул эфир Пятого канала, но не его стены (по праву депутата Госдумы, которым он стал зимой 1994 года) . Сегодня в своем офисе на Чапыгина, 6, он завершает работу над дебютным игровым фильмом “Чистилище” о чеченской войне.

- Кто вы сегодня? Политик, художник, провокатор, агитатор?

- Я не агитатор кино. Что касается политика, то я обязанности свои выполняю как депутат, все, что могу делать для несчастной Псковской области - таможню обеспечить, границу обустроить, деньги выпросить у Черномырдина. С квадратной головой из монтажной я набираю московские телефоны и отсылаю запросы. Но вообще я сейчас бог-отец этого фильма.

- На Пятом канале все время ходили слухи, что вы вернетесь сюда главным продюсером.

- Да мне никто ничего не предлагал. И не предложат, зная, что я не свободен, у меня есть обязательства в другом городе.

- Вы имеете в виду ОРТ?

- Не ОРТ, а Москву, давайте не будем конкретизировать. Я не хочу заниматься телевидением. Я хочу спокойненько отдать своим компаньонам кассету и сказать ребатам: “Нате”. И забуриться в следующее кино так же бесследно, как я забурился в это.

- За что вы разлюбили телевидение?

- Я терпеть не могу телевидение. Но раньше в цитадель советского кинематографа было не войти. Номенклатурная система, которая сейчас развалилась и рассыпалась полностью, в то время была еще жива.

- В отличие от телевидения?

- Оно тоже было цитаделью, но я случайно попал туда и захватил все пространство, которое видел перед собой. Я пришел как завоеватель и никогда этого не скрывал. Было много диких племен железнодорожников, маслобойщиков, бизнесменов. Мы как завоеватели информационных пространств обращали их в свою веру, - сгоняли с их земель. К сожалению, дикие племена обзавелись пулеметами и автоматами - теперь процесс завоевания далеко не так легок и безболезнен, как был.

- Но, должно быть, тем интереснее?

- Нет. Потому что это очень дорого, телевидение стало гораздо дороже, чем кино. Говорить то, что хочешь, возможно только за свои собственные деньги, заказывает музыку тот, кто платит. Если ты не в состоянии оплатить содержание технологической цепочки своего эфира и всего остального своего… Я застал полную халяву, когда все было ничье, - не было ярко выраженного хозяина, когда колоссальными средствами производства можно было пользоваться как хочешь. Я хочу быть сам хозяином - теперь в кино это возможно, а на ТВ - нет. Но главное, мне стало неинтересно. Журналист - это не мужская профессия. Говорю это очень твердо и с большой грустью. Я очень поздноватенько это понял.

- Почему профессия репортер - не мужская?

- По той причине, что ты поневоле поставлен в положение обсуждающего, а не создающего. Женщине это позволительно, мужчине - нет. Непозволительно портить жизнь реальным людям компроматом на них. Я своими руками удавил бы того придурка, который придумал чушь про Ковалева в бане (после публикации в газете “Совершенно секретно” министра юстиции сняли с поста.- А.П.).Всего-навсего хорошая журналистская работа, но этого нельзя делать! Настоящая журналистика - крупнокалиберная - вынуждена рвать судьбы реальных людей, оставаясь в относительной безопасности.

- А что оправдывало те шаги, которые делили вы?

- Азарт, азарт, азарт охоты.

- Следователь Воронцова - любовница рецидивиста Сергея Мадуева, подала на вас в суд, после того как увидела себя в вашем репортаже о женской зоне.

- Она суд проиграла. Претензии были необоснованными, потому что она была продемонстрирована всего-навсего как достопримечательность колонии. Она нигде не была названа лесбиянкой, нигде ее достоинство не было задето.

- После ваших литовских репортажей группа режиссеров как эксперты заявили, что это фальсификация, то есть постановка.

- Козлы. Дело прошлое, я бы мог сейчас сознаться. Но я клянусь копытами коня собственного…

- Реального?

- Да, это для меня очень ответственная клятва - что ни секунды подставы, импровизации, игры там не было. Я убежден, что те, кто принял этот документальный сюжет за постановочную сцену, о моем новом, чисто постановочном фильме напишут как о документалке, которую я выдаю за игровое кино. Актеры, которые озвучивали некоторые реплики, говорили нам: “Ребята, мы все можем, но мы никогда не озвучивали документальное кино”. Они не поняли, что это не документалка. В фильме есть несколько реплик, которые не в силах были озвучить люди, которые играли. Для образа разведчика Кобры (вы видели его в программе “Дни”. - А.П.), которого блестяще играет Слава Бурлачко, мы нашли баса-профундиста из Капеллы, и правды стало больше. У другого героя великолепное лицо, но до такой степени неживое, что было не оправдать отсутствие эмоций в глазах, мимике чем-либо, кроме сильного финского акцента. Мы нашли настоящего финна, и персонаж ожил, хотя до этого четыре человека с великолепными голосами не смогли озвучить эту роль.

- Но телематериалы тоже переозвучиваются, причем герою можно приписать слова, которых он не говорил… Вы не пользовались киноприемами в журналистской работе?

- Я часто пользовался киноприемами в своей работе. Я слегка “рихтовал” действительность, которую мне предлагала жизнь. Мне всегда надо было либо устрашнить, либо облагородить.

Но, друг мой, что такое реальность? Вот сидите передо мной вы, а я осветительный прибор поставлю снизу - знаете, что у вас будет с личиком? И еще музыку такую поставлю (завывает. -А.П.). Все. Вы будете пожирательницей детей! Кошмар! При этом я ни словом не солгу и неписаного кодекса журналиста не перейду. Телевидение обладает фантастической способностью лгать, и мне надоело искажать или приукрашивать реальность. Я хочу создавать ее сам.

- Какую музыку вы использовали для вашего фильма?

- Ее написал в XIV веке безвестный регент или иеромонах Оптиной пустыни. Это “самоподобен” Оптиной пустыни «Днесь висит на древе». Он поется в Великий четверг во время службы, это ее кульминация, там потрясающие слова, они заканчиваются так: “Поклоняемся страстям твоим, Христе”. В фильме это потрясающая супершлягерная мелодия компьютерно обработанная, и это сделано главной темой. Там нет хора и этих слов, хотя для меня они имели смысл, потому что кульминация фильма - распятие танкиста. Для меня в этом был смысл, потому что “Днесь висит на древе, иже землю на водах повесили”, то есть сегодня висит на палках тот, кто принес в Чечню цивилизацию - даже автомат Калашникова, кто вывел из дикого состояния горцев, кто проложил дороги, пробурил скважины, научил жить в домах, а не в саклях.

- Вы видите этот миссионерский смысл?

- Конечно, по истории - да. Чеченцы не обязаны были испытывать благодарность к тем, кто принес им государственность, но они уничтожили того, кто принес им цивилизацию. Поэтому смысл песнопения очень подходит. Когда хорошая музыка - не важно, духовная она или нет, она абсолютно киношная. Очень мощный, богатый распев.

- Какое самое большое искушение в жизни вам пришлось преодолеть?

- Я всегда следовал своим искушениям. Сейчас есть сильное искушение, непрофессиональное, - как поставить коня на “пассаж”. Это когда лошадь идет очень высоко и ритмично, поднимая задние и передние ноги. Полагается коня на “пассаж” ставить правильно - снизу, сверху, работой в руках, сзади с хлыстом… А у меня есть искушение привязать к ногам детские погремушки. И посмотреть, что конь будет делать, не получится ли того же самого пассажа? Лакомство, лакомство, снял погремушки, надел погремушки… Я же конник, знаю, что он будет реагировать, “выдергивая” ноги. Знаю, что так делать нельзя, Джеймс Филис не велит, автор гениального труда “Основы езды и выездки”. Но искушение жуткое попробовать с погремушками. И я думаю, что все-таки попробую.

- А как вы относитесь к Курехину?

- То, что он был феноменально, дьявольски обаятельный человек, - точно совершенно, это я успел оценить. Музыка его не для меня написана. Это вне моей компетентности. Я бы никогда не заказал ему музыку.

- Совпадает ли ваш взгляд на войну с фильмом Сокурова “Духовные голоса”?

- Я не принадлежу к референтной группе зрителей Сокурова. Интеллигенция периодически избирает себе кого-нибудь в кумиры. Когда у нее никого не остается, когда разъяренный и обрадованный народ стырит все их интеллигентские кумиры, например Булгакова, они выбирают такого кумира, на которого точно никто не позарится, и он останется нетронутым, уделом только интеллигенции. Я не принадлежу к этому сословию. Он снимает не для меня. Это совершенно параллельные миры, на которые я не обращаю внимания. Также, как и он, - снимает фильмы , не обращая внимания на некоего Сашу Невзорова. Я ничего не могу о нем сказать. Нихиль.

- Ваш фильм - это дневник или летопись ?

- Это воссоздание событий в грозненской городской больнице, которым я был свидетелем и участником. В фильме от меня не осталось и следа, я себе не понадобился, потому что я как персонаж замутил бы картину. Присутствие репортера, созерцателя, летописца всегда понижает драматический градус: понятно, что, если этот человек прошел войну и рассказывает обо всем, значит, он выжил. А война такая штука, что мы не можем быть спокойны за судьбу каждого из тех, кого мы успеваем полюбить. Там нет разницы между нашими и не нашими. Мерзавцы все. Я несколько подразлюбил войну, когда получил возможность прожить ее подольше и подробнее.

- А раньше вы ее любили?

- Конечно. Как репортер я обязан был любить войну, это сказочный, самоигральный и продажный материал. Но когда то же самое проживаешь подробно, войну любить перестаешь. Поэтому больше войну я снимать не буду. То ощущение ада, которое хотелось создать, оно создано. Мне удалось воссоздать реальность войны в полном ее виде, и нормальному человеку это невыносимо. Невозможно сделать войну документальными средствами. Вот бой. Что такое реальный бой для документалиста? Где свои, где чужие? Ты не видишь противника, потому что в ту минуту, когда ты его увидишь, ты со своей камерой останешься лежать там. Ты не увидишь большей части событий, которые происходят, и не можешь видеть - это нужно ставить 14 пэтээсок (передвижные телестанции. -А.П.), 28 камер по всему полю боя, и только тогда, возможно, что-то получится снять. На самом деле реальный бой - это дым, кровь, мат, пробегающие мимо и ты, бегущий куда-то. Ты бежишь, с чистой совестью предполагая, что бежишь в самое опасное место, а можешь оказаться вообще вне игры и за пределами. Или, наоборот, однажды мы случайно забежали в Карабахе к армянам - спасибо им, что нас не расстреляли.

- Бежишь при этом без оружия?

- Нет, я без оружия никогда не работал на войне. Мало ли что.

- Но если вы стреляете, значит, вы воюете.

- Я всегда стою на одной стороне баррикады. И никогда не играл ни в какую объективность как художественный прием в фильме. Иначе у меня не получилось бы столкновения характеров той жесткости, которая мне была нужна. Когда занимаешься репортажем, все понятно - там чужие, туда надо стрелять. А когда я начал снимать фильм, мне все стало непонятно. Человек - такая штука, что копание в нем приносит только новые вопросы.

Именно снимая фильм, я понял полный бред идеи призыва в армию, потому что у меня была возможность не мельком увидеть этих израненных мальчишек, а работать с ними по многу часов, суток подряд. До того для меня это был мимолетный объект съемки, по которому я мог провести камерой, - живые были мальчишки или мертвые. А теперь я понял, что в 18 лет человек психологически еще не способен убивать квалифицированно и хладнокровно, то есть выполнять главную обязанность солдата. То совершеннолетие, которое было, как вы помните, в царской России, сохранилось в Англии и других странах, не случайно наступает в 21 год. Только очень жадная до рекрутов Россия могла перенести этот возраст на 18 лет - мальчишкам, детям. Что является чудовищным преступлением. И когда мне говорят о призывной, ненаемной армии, я вспоминаю тех, кто работал у меня, - солдат внутренних войск. МВД предоставило мне ребят, которые в основном прошли Чечню. И проживать войну им было мучительнее, чем мне. Потому что у них нет ни моего психологического иммунитета и возраста, ни моей задачи.

- Как сыграть смерть в кино? Кстати, ваш главный каскадер Вячеслав Бурлачко уверяет, что падать и умирать за актера должен каскадер, потому что актер может при падении себе что-нибудь сломать.

- Мне было просто, потому что в Грозном никто смерти не боялся. Ты входишь на территорию смерти и живешь. Там значимость собственной персоны начисто тебя начинает покидать, это очень психологическая штуковина, которую тоже никто не понимает. Нет у нас человека, который занимался бы психологией войны, ее исследованием. Мы же боимся не куска железа, который влезает в нас, когда боимся небытия. Мы боимся уничтожения всего потрясающего комплекса с нашим домом, работой, улицами, нашей любовью и врагами. На войне его нет. И в кино это удалось объяснить актерам. Чаще всего - обманом, подменяя одну задачу другой. Им даешь задачу предельного цинизма и бытового хладнокровия.

- То есть, если нужно изобразить скорбь, представьте, что съели лимон?

- Не совсем так, но одно состояние подменяешь другим, в принципе очень похожим. Поскольку кино не препарирует человека окончательно, и на осциллографе нет показателей, но по глазам и пластике может быть очень похоже, хотя я знаю, что это не то состояние.

Либо приходится создавать экстремальную ситуацию - когда рядом с актерами мы делали боевые взрывы. Ну раздражало меня, что они не боятся! А на войне четко работает инстинкт самосохранения - там никто во весь рост не стоит и не говорит с такой интонацией, как у актеров. Тогда просто рвали снаряд, настоящие мины рядом. Какая разница, где это снимать - в Грозном или в Питере, когда нужно было здание больницы. Зато мы избавились от диких трат на экспедицию.

- Вы сами показываете актерам, как надо играть тот или иной эпизод?

- Я никакой актер, скорее оценщик. У меня есть второй режиссер. Он организовывает сцену и предъявляет ее мне на определение процента правды. Я ее правлю.

- Как-то в “Диком поле” вы показали разоблачительный сюжет про проституток, снятый скрытой камерой. Тогда стало ясно, что скрытая камера на ТВ убивает сама себя - нет возможности доказать, что информация достоверна. А в кино вам приходилось думать о доказательствах того, что это правда?

- Да-да. Учитывая мою жуткую репутацию типа-провокатора, который все фальсифицирует, хотя я, наверное, провоцировал даже меньше, чем остальные, в телевизионном ремесле. Я рихтовал (свет снизу, крик подложить, все по-другому выглядит), но никогда ничего не придумывал. Так я и занялся кино возможно… то, что называется правдой, но мы с вами оба - и вы, и я - не понимаем, что под этим термином скрывается.

- Правда и истина - разные вещи?

- Правда в религиозном звучании этого слова, конечно, в кино возможна в сотни, тысячи, миллиарды, триллионы раз больше чем на телевидении. Есть возможность делать, конструировать правду. Это первый случай, когда я понял, что колоссальный опыт документалиста я могу использовать только здесь, в кино, когда я имею возможность не соврать, а сделать так, как было.

- Правда ли, что вы пожертвовали финальной гибелью героя Нагиева ради того, чтобы снимать его в следующей картине?

- Да, я не стал убивать Нагиева. Именно потому, что та смерть, которая ждала в сценарии его героя, не подходила ему. Женщины должны это понимать: идет, не идет. (В сценарии герою вставляли в задницу гранату и взрывали. Рассказывают, что этот момент так волновал Нагиева во время первых читок, что Невзоров даже сказал ему: “Да что ты зациклился на финале, мы же не порнофильм снимаем”. - А.П.)

- А отрезание голов ему подходило?

- Друг мой, забудьте вы сценарий. Он смотрел, как это делают афганцы, но сам никому голов не отрезал. И ту смерть, которая была ему уготована в сценарии, он не вполне заслуживал. К тому же я чувствовал, что ему легче будет работать, если я его персонажа оставлю в живых.

Мне повезло, что я нашел Диму Нагиева, он одно из моих самых сильных открытий, при том что прекрасно понимаю все проблемы, связанные с этим именем. После того, как я снял Диму, я очень болезненно воспринимаю его появление с приклеенным носом в дешевой передаче полукабельного канала. Когда я вижу, как он продолжает себя рассыпать этими медяками зелеными… Если б было крепостное право, я бы купил Нагиева и держал бы в специальном помещении, выводя только во время съемок, чтобы никто его больше не снимал.

- Правда ли, что во время первого знакомства вы встретили Нагиева словами: “Какая мразь″?

- “Какая потрясающая мразь”… Это же не сантехник пришел, а актер, с которым мне предстоит работать, с которым мгновенно нужно натягивать все струны отношений. Ведь профессия моя - манипулятор не только общественным мнением… В доконфликтном состоянии Дима очень ленив, избалован толпами девок-поклонниц, лезет в “новые русские”. Он опередил себя как актера по образу жизни своему. Его надо разбудить, а разбуженный, он великолепен. Я выбирал его из массы людей, там были англичане - сперва на его место предполагался Шон Бин.

- Вы познакомились, когда он снимался здесь, в “Анне Карениной”?

- Нет, он напрямую завязан с нашими менеджерами по актерам. Но он очень английский все-таки, очень Шарп. Когда Шон Бин отпал, предполагалось упрощение образа чеченского командира, превращение его просто в какое-то такое чмо с расплющенным носом, бородой и в вязанной шапочке.

- В сценарии он ублюдком и написан.

- Я не знаю, какой из вариантов сценария вам попал в руки, потому что от старого сценария близко ничего не осталось. И сейчас, поскольку действие происходит в больнице и бой идет за нее, герой - главный хирург этой больницы, возглавивший ополчение из своих санитаров и санитарок, друзей, знакомых. Он постоянно находится на связи с нашим полковником (у чеченца хорошая радиоаппаратура, и он имеет возможность вмешиваться в наши армейские радиосети) и объясняет: “Ты меня не считай убийцей, я врач, я в своей операционной, я удаляю опухоль, имя которой - вы”. Герой изменился с той минуты, когда появился Дима Нагиев. Я увидел дико рефлексирующего во всем человека, очень сложного для заданного ему образа, гораздо более богатого. И начал переписывать под него роль.

- А как же правда, реальность? Ведь вы декларировали, что каждый кадр воспроизводит то, что вы сами видели в Чечне?

- Я дал себе слово, что ничего не придумаю в этом фильме, я воссоздаю события. Этого чеченского командира я видел на протяжении нескольких секунд в окне напротив. Если русских я подбирал за портретное сходство, то лица чеченца я не запомнил. Так что, если бы я оставил его примитивным боевичком, мне было бы очень трудно отдать ему то право на правду, которое я обязан был отдать. Не из любви к ним, а из желания столкнуть две правды - нормальный классический конфликт.

- Если женские роли в фильме? - Две снайперши. По мне, чем меньше женщин в кино, тем лучше. А у меня вообще мужское кино, и эти женщины (по логике и сути своих поступков - это такие же рабочие войны, беспощадные твари) - как мужики.

- А вы ведете диалог с какими-то фильмами ваших коллег-кинорежиссеров?

- Отчасти я принимал во внимание как эталон фильм Стоуна “Взвод”. Безусловно, он похож судьбой на мое “Чистилище”. Он тоже был первым фильмом про вьетнамскую войну. Хотя “Взвод” гораздо более патриотический фильм. Стоуну было проще: он воевал с внешним врагом, у него люди заварены в единое целое - понятие народ, нация. У нас же люди действуют по непонятным соображениям - все.

К тому же “Взвод” был фильмом, выросшим на ровном месте, как и я в этой киношной профессии вырастаю на ровном месте, без всяких на то оснований. При том, что маститые режиссеры сидят без денег на студиях пылятся кинокамеры, народные артисты жрут сухари, а тут мерзавец снимает себе про чеченскую войну и тратит сумасшедшие деньги.

- Правда ли, что ваш фильм финансировал Березовский?

- Эти слухи нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, но я не скрывал никогда, что Борис Абрамович - очень любимый, уважаемый мой друг, и всегда чем могу ему помочь я помогу. Что касается финансирования фильма, то это дело коллективное, и не надо здесь искать следов Березовского.

- Вы можете назвать лучший, с вашей точки зрения, фильм?

- Из последних - эталонный фильм “Плохой, хороший, злой” и дзефиреллиевский “Ромео и Джульетта”. Два главных фильма. Еще я смотрел раз 30 “Малыша” и заставил смотреть всю редакцию - про поросенка, который научился пасти овец. Американский новый фильм, очень дорогой, с 35-миллионной сметой. Это суперфильм, получивший “Оскара” за работу с животными.

- Что вы думаете о Тарантино?

- Мне нравится, хотя не могу сказать, что меня он может вдохновить, но - это класснейшее профессиональное кино с элементом патологии и любования ублюдочностью человеческой природы, мне это - противновато. Я бы не мог упиваться сценой оттрахивания пожилой бухгалтерши (по-моему, в “От заката до рассвета”). Меня бы тошнило.

- Для вас существует понятие “чернуха”?

- Чернуха - да. Единственный чудовищно жестокий, с моей точки зрения, кадр, который я вырезал из картины лично, сказав, что не допущу чернухи, - где режут овцу. Люди могут делать в отношении друг друга все, что они хотят. Но когда начинают зверей, то меня это начинает бесить.

- Как вы относитесь к Лимонову?

- Никак. Это другие орбиты. Я не люблю читать, как он отсасывает у негра. Мне противно.

- А ваше смакование жестокости, например, когда вы показали в “Днях” сюжет с отрезанными ушами?

- Я не могу этого смаковать, потому что для меня отрезанные уши еще с 1990 года на каждой войне были абсолютной банальщиной, я показал этот эпизод, как вспомнил анекдот давно забытой юности. Бывало и покруче, целые мешки полиэтиленовые с ушами на приднестровской войне. Один из наших бойцов, прозвище у него было Вжик, во-от такой маленький, ушел на молдавскую сторону и вернулся с автоматами и пакетом ушей в доказательство. Это на войне общее место - и с той и с другой стороны, тут нет чрезвычайщины. Это ухо было показано ровно полторы секунды.

При том что программа, где выступает молодой человек с дефектами речи, в дамской кофте и с усами, который то спаниеля ищет, то восстанавливает мужскую эрекцию, - там по 3-4 минуты в кадре держат изувеченные трупы человеческие. Когда я вижу сегодняшних независимых репортеров, я испытываю стыд, как отец-алкоголик, увидевший очередного дауна-недоноска, которого он породил в минуту опьянения информационной свободой.

- Существует ли для вас понятие дезинформации?

- Нет. Обработка сюжета - уже искажение факта. Ведь СМИ действительно нацелены на то, чтобы лепить некое мнение по данным конкретным вопросам, хотя сейчас у них - большие проблемы. Возьмите замечательного человека Доренко. Кстати, я был инициатором его прихода. Раньше любому дурачку, любому прохиндею от балды стоило процарапать в эфире маленькую канавку, и она сразу превращалась в русло, куда направлялась общественная энергетика. Казалось, что так будет всегда - она будет все сметать на своем пути или, наоборот, вырабатывать электричество. Ни фига! Доренко (точно так же, как Киселев и остальные) копает для общественного мнения каналы - великолепно, стеночки кафелем обложены, - но не идут потоки энергетики по этим каналам! Народ с помощью телевидения сегодня абсолютно неуправляем!

Зрительским восприятием можно было манипулировать всегда. Сейчас уже практически нет. Его слишком долго обманывало телевидение - не конкретно Невзоров или Куркова, - телевидение прикидывалось, что оно может менять историческую реальность и шебуршать историческими процессами, оказывается - нет. Оно обмануло, и слава богу. Потому что людям предоставлена возможность думать, как они хотят, а не по навязанному, зомбированному варианту. А дезинформация - такая же краска, как и все остальные, - ложь или клевета с примесью подлинных фактов - масса есть красок, которые используешь в этой работе.

- Но известно, что в КГБ было подразделение, которое занималось информационными акциями - от слухов до создания телепередач.

- Да бросьте, ничего они не могли. Мои личные источники были гораздо надежнее. Все, что было связано с КГБ, всегда отличалось колоссальной долей недостоверности. У них есть великолепный термин “оперативная информация” - та, которая не проверена и скорее всего недостоверна. А сбрасывать неоперативную информацию они не могут, потому что это уже “разработка”, и они ее не имеют права оглашать. Так что оперативная информация - чаще всего вздор, который плодил КГБ. Я знал, что у меня больше сил уйдет на проверку этой кагэбэшной информации.

Как-то на съемах я узнал переодетого младшего лейтенанта КГБ, устанавливающего осветительный прибор, - в капюшоне, нарочито ругающегося матом, в грязном шарфе: он играл в осветителя тогда. Я сразу понял, что за сюжет мы снимаем: какого-то диссидента отлавливали. Но поскольку сюжет был близок и мне, я не прекратил съемку.

- Многие поклонники “600 секунд” раннего периода уверены: Невзоров сошел с ума, его зомбировали, он продался и т.д. Для вас существует личная граница в начале “600 секунд” и после? В какой момент вы изменились?

- Ни в малейшей степени, никогда, мне это не надо. Я всегда делал то, что хотел. И всегда лучше их понимал конъюнктуру, оценивал, что такое информационный товар, а что не является товаром. И когда кто-то видел резкий скачок в моих настроениях и называл это зомбированностью или продажностью, я всего-навсего понимал, что предыдущая точка зрения, вернее подход к теме, не является в той степени информационным товаром, чтобы держать на плаву колоссальной популярности программу.

- Однажды я ехала в электричке, и попутчица рассказывала, что она ваша соседка по даче. Она поведала забавные подробности из вашей жизни: что вы вокруг дачи вырыли окоп и ходили по нему с ружьем. Кроме того, ночью она застала вас сидящим на заборе и медитирующим.

- Бред, у меня нет соседок, есть только сосед-пожарный с одной стороны. Что касается окопа, то, когда прокладывается труба для водопровода, необходимо вырыть канаву, черт возьми, что касается сидения на заборе, то вариант вообще исключен - я не занимаюсь восточными религиями, а может быть, я спасал какого-нибудь кота от своей собаки. Даже в свои годы и отягощенный своими званиями депутатскими, я могу оказаться на заборе, в этом нет ничего чрезвычайного.

- Вы не собираетесь делать политическую карьеру?

- Нет.

- Если бы сегодня Дума была распущена, защищали бы вы Белый Дом?

- Меня совершенно не беспокоит факт унижения Конституции - я ввязался в драку из любви к драке, а не к Верховному Совету. Это разные вещи. Тогда очень многие мои друзья были в ситуации, когда в них стреляют. Что касается сегодняшней Думы, то даже в случае ее роспуска подобных эксцессов не будет - не тот градус в стране. То, что я сейчас депутат, - меня ни к чему не обязывает. Если будет драка, я буду в драке, боюсь, что так, что нажитые мною мозги и мудрость могут не сработать. Я не отвечаю за себя в данной ситуации, мне бы очень не хотелось, чтобы она была. Потому что я опять буду вынужден оказаться реальным физическим союзником людей, которых я перестал уважать (их противников я никогда не уважал).

- В одном из интервью вы заявили, что пошли в депутаты, чтобы повысить уровень источников своей информации. Вы получили их?

- Получил. И выяснил, что они такие же дерьмовые, как все остальные источники. Вот Витя, мой директор, купил мне новую электрическую записную книжку. Вот она - классная. У меня была такая же, только маленькая. Я ее заимел, когда первый раз был избран депутатом и летал в самолете ТУ-134 в Москву. Поскольку я люблю открывать ногами двери, и со всеми дружу, и количество друзей во власти у меня всегда измерялось сотнями, у меня в старой записной книжечке было 284 телефона разного уровня властителей Российской Федерации - домашние, пятые, десятые. Друг мой, я купил новую книжечку и стал переносить телефоны тех, кто остался жив и на своих местах; знаете, сколько у меня осталось от 284? 23!

Зачем стремиться к нестабильности собственного положения, когда уже такие твердыни пали, как Коржаков, такие незыблемые, могущественные и безобидные люди, как Сатаров, когда не осталось никого, кто оказался эталоном крепкости. Оказывается, сегодняшняя власть - это прилив-отлив, смывает и смывает, так на фиг она ну Беседовала Анна Пушкарская

**Газета “Смена” 03 октября 1997 года.

http://www.m-rnagiev.ru/main.php?id=chistilishe&rid=501

Видео и фото документы

 
1997_чистилище.txt · Последние изменения: 12/07/2010 09:16 От hetaera_esmeralda
 
Recent changes RSS feed Driven by DokuWiki